Эксперт Карина Рина пишет:

В Восточной Гренландии под ногами скрипел наст, а воздух резал лицо, как наждак. Минус двадцать — температура, при которой даже простые вещи вроде застегнуть карабин превращаются в маленькую борьбу. До места погружения команда добиралась почти час: часть пути пешком, часть — на снегоходе, который тянул за собой сани, нагруженные всем, что нужно для дня на льду. Баллоны, регуляторы, страховочные тросы, запасные инструменты, ледобуры, камеры, еда, аптечки — это не прогулка к красивому кадру, это экспедиция, где ошибка редко бывает «небольшой». Фотограф Алекс Доусон привык работать под водой, но арктическое погружение — отдельный жанр риска. Здесь нет привычной линии берега, нет «всплыву и сориентируюсь». Над головой — паковый лёд, бесконечная белая крыша, которую ветер и течение двигают и ломают по собственным правилам. И единственный путь назад — маленькое отверстие, вырезанное в толще льда вручную. Сначала его ещё нужно сделать. Несколько часов команда вырубала вход — небольшой треугольник в почти метровой толщине льда. Из него выгребали шугу, стараясь очистить воду так, чтобы можно было нырнуть, не застряв в каше из снега и льдин. Доусон, в сухом костюме, капюшоне и плотных перчатках, пошёл первым. Он скользнул в воду через этот «люк», и тишина мгновенно стала другой: не зимняя, а подледная, гулкая и чужая. Через пару метров вниз свет с поверхности почти исчез. Внизу — синяя темнота, переходящая в чёрный провал. Доусон признавался позже, что именно в этот момент его накрыла первобытная тревога: когда над тобой лёд, кажется, будто снизу кто-то смотрит вверх — не люди, а существа глубины, для которых ты случайная тень. Он опустился на дно и на минуту просто лежал, дыша и давая глазам привыкнуть. А когда контуры стали чётче, реальность оказалась одновременно красивой и пугающей. Кости. Слишком много костей. На глубине всего около пяти метров — там, где в обычной истории океана китовые тела задерживаются ненадолго, — лежали останки примерно двадцати малых полосатиков. Не один скелет, не два — целое кладбище. Словно кто-то сложил эти огромные формы в одном месте и оставил под ледяным куполом. Вода окрашивала их в холодный голубой, и всё вокруг выглядело как подводный зал памяти: тихий, неподвижный, лишённый привычной динамики моря.

Минус шесть. Пальцы онемели так, что кнопки на ноутбуке нажимаются будто чужими руками. Мы стоим в узкой горной долине, прижавшись плечами друг к другу и к небольшому столу, который рейнджеры поставили прямо на камни. Солнце, только что согревавшее склон, быстро уходит за зубчатую стену снежных вершин. Ветер мгновенно выдувает тепло из рукавов и шапок, а на экране один за другим мелькают ночные ролики с камер-ловушек: медведь, козерог, дикобраз, осторожно перебирающий лапами в темноте. Это уже третья карта памяти. Сотни коротких фрагментов, десятки часов «обычной» жизни гор — и всё равно мы ищем лишь одно. То, ради чего приехали в эти края, за тысячи километров от дома. То, что почти никто не видит своими глазами, но о чём здесь знают все. И вдруг кто-то из команды резко вдыхает, словно забыв, как дышать. Затем — крик радости. На экране появляется он. Снежный барс — тот самый «призрак гор». Он идёт уверенно, спокойно, будто понимает, насколько редким гостем становится в человеческих кадрах. Смешно длинный хвост тянется за ним, как шлейф, а пятнистая шкура почти растворяется на камне. Он проходит через рамку — всего несколько секунд — и исчезает. Но этого достаточно. Теперь мы знаем наверняка: он живёт здесь. Не легенда, не старый след в пыли, не случайный рассказ пастуха. Настоящий, живой, упрямо держащийся за свои горы.

В суровых горах Чугач на юге Аляски ледник Колони выглядит как застывшее море, внезапно схваченное морозом. Его поверхность вздымается складками и гребнями выше домов, лед трескается, скрипит и медленно сползает вниз к озеру, где айсберги откалываются и исчезают в холодной воде. Среди голубовато-белых разломов лежат ржавые болты, покорёженные фрагменты фюзеляжа и массивный двигатель с 28 цилиндрами — останки военного самолёта, который не поднимался в небо более семи десятилетий. Эти обломки принадлежат транспортнику C-124 Globemaster II, потерпевшему крушение в ноябре 1952 года. На борту находились 52 военнослужащих. Многие из них направлялись к новым местам службы на Аляске, другие — в зону Корейской войны. Самолёт исчез в темноте, а вскоре и его следы скрылись под снегом и льдом. Казалось, горы навсегда похоронили трагедию. Однако климат меняется. И вместе с таянием ледников начинают появляться не только металлические обломки, но и человеческие останки.

Стремительный рост облачных сервисов и искусственного интеллекта превратил дата-центры в один из самых энергоёмких сегментов современной экономики. За последние годы потребление электричества крупнейшими технологическими компаниями выросло настолько быстро, что вызвало общественные споры и политические дискуссии. Всё чаще звучит вопрос: кто должен платить за дополнительную нагрузку на энергосистему — жители регионов или сами технологические гиганты? Пока многие штаты только обсуждают новые тарифы и правила, компания Google фактически начала готовиться к такому сценарию заранее. За несколько лет до того, как на федеральном уровне заговорили о необходимости обязать IT-компании самостоятельно обеспечивать энергией свои дата-центры, Google начала совместную работу с коммунальными предприятиями, создавая новые тарифные модели и контрактные механизмы. Сегодня эта стратегия проявляется в конкретных соглашениях в Миннесоте, Неваде и Техасе — и демонстрирует, как крупный игрок может изменить правила игры на рынке электроэнергии.

Современные средства от блох и клещей давно стали неотъемлемой частью заботы о домашних животных. Миллионы владельцев по всему миру регулярно дают своим собакам и кошкам таблетки или используют другие препараты, чтобы защитить их от паразитов. Эти лекарства считаются безопасными и удобными, а их эффективность доказана клинически. Однако новое исследование показывает: у такой защиты может быть скрытая экологическая цена. Учёные обнаружили, что активные вещества популярных препаратов класса изоксазолинов проходят через организм животных и выделяются с фекалиями. В результате химические соединения попадают в почву и могут воздействовать на насекомых, питающихся навозом и органическими остатками. Эти организмы играют ключевую роль в поддержании здоровья экосистем. И если они страдают, последствия могут распространяться гораздо дальше, чем кажется на первый взгляд.

Этой зимой побережья Великобритании всё чаще становятся местом тревожных находок. На песке лежат мёртвые и обессиленные морские птицы — тупики, кайры, гагарки. По данным природоохранных организаций, счёт погибших идёт на сотни только в Британии и на десятки тысяч — во Франции, Испании и Португалии. Экологи опасаются, что речь идёт о масштабном «птичьем крушении» — так специалисты называют массовую гибель морских птиц после суровых зимних штормов. Картина повторяется на разных участках Атлантического побережья. В Корнуолле зафиксировано более 270 погибших тупиков с начала года — для сравнения, за весь прошлый год их было найдено всего два. В Шотландии и на северо-востоке Англии также поступают сообщения о выброшенных на берег птицах. Во Франции природоохранные службы сообщили о более чем 20 тысячах случаев обнаружения мёртвых птиц с начала февраля. Большинство — тупики, но среди них и кайры, и мелкие чистики. Поскольку большая часть морских птиц погибает в открытом море и никогда не оказывается на берегу, реальное число жертв, по мнению специалистов, может быть значительно выше.

Северное сияние, вспышки на Солнце, магнитные бури — всё это обычно связывают с красивыми небесными явлениями или перебоями в работе спутников и связи. Однако японские исследователи предложили более смелую идею: космическая погода, вызванная активностью Солнца, в определённых условиях может оказывать влияние на процессы в земной коре и, возможно, способствовать запуску землетрясений. Речь не идёт о прямой зависимости вроде «вспышка — значит, будет толчок». Авторы подчёркивают: их работа не предназначена для прогнозирования землетрясений. Это теоретическая модель, которая описывает возможный физический механизм. Тем не менее сама постановка вопроса меняет привычный взгляд на природу сейсмических процессов, которые традиционно считают полностью «внутренним делом» планеты.

Когда самолёт Ларри Гургеноуса начал снижаться между заснеженными холмами Нью-Гэмпшира, он поймал себя на странной мысли: впервые за долгую лётную жизнь ему предстоит посадка почти «без тормозов». Ветеран ВВС США пилотировал военные машины над Афганистаном и Ираком, кружил на лёгком самолёте над Ниагарой и горой Рашмор. Но приземляться на полосу, сделанную не из асфальта и не из бетона, а из чистого льда, ему ещё не доводилось. После трёх часов полёта из Вирджинии впереди показалась цель — узкая, тщательно расчищенная дорожка на южной оконечности озера Уинниписоки. На замёрзшем заливе Алтон-Бэй рабочие вычистили взлётно-посадочную полосу длиной почти 3000 футов (около 900 метров) и шириной около 100 футов (примерно 30 метров). И как только её открыли, сюда потянулись самолёты со всей страны: посмотреть, как это возможно, и попробовать самим. Сверху залив выглядел как ярмарка на льду. С одной стороны стояли автомобили, пикапы и домики для зимней рыбалки. У самого «порога» — две аккуратные линии припаркованных лёгких самолётов. Одни уже выруливали, другие заходили на посадку. Для новичка картинка не слишком успокаивающая: места мало, сугробы по краям, а любая ошибка на льду ощущается иначе, чем на привычной полосе. Гургеноус старался держать в голове главное: скорость, угол, точка касания. Неделю до вылета он тренировался и обсуждал технику посадки на лёд, но понимал: теория теорией, а настоящий лёд будет ждать сюрпризов. Тормоза на такой поверхности работают плохо — а иногда почти не работают. Значит, нельзя заходить слишком быстро. Но и слишком медленно тоже нельзя: полоса короткая, а вокруг — снег, зрители и другие самолёты. В прошлом году один самолёт попал в аварию, задев снежный вал. Тогда, к счастью, обошлось без травм, но история стала предупреждением для всех. Колёса его Beechcraft Sierra коснулись льда почти бесшумно. Посадка вышла удивительно мягкой — настолько, что на секунду показалось, будто самолёт не приземлился, а просто «прилёг» на гладкую поверхность. Он не нажал на тормоза так, как привык. И всё же скорость быстро упала настолько, что пришлось даже добавить тяги, чтобы докатиться до конца полосы. Лишь когда он катился по глянцевой ледяной дорожке, пилот наконец позволил себе улыбнуться и оглядеться. «Я чувствовал себя подготовленным, но всё равно был как на иголках», — признался он позже, получая памятный жетон и сертификат о посадке на Alton Bay Seaplane Base and Ice Runway, известной у пилотов по обозначению B18.

В самом сердце Африки, среди труднопроходимых болот и тропических лесов бассейна реки Конго, скрывается один из крупнейших на планете природных хранилищ углерода. На протяжении тысячелетий здесь формировались мощные торфяные залежи — слои частично разложившихся растений, в которых заперты гигантские объёмы органического углерода. Долгое время считалось, что этот «углеродный сейф» стабилен и почти не участвует в современном обмене веществ атмосферы. Однако новое исследование учёных из Швейцарии и их международных коллег показывает: система может быть менее герметичной, чем предполагалось. Два крупных озера с так называемой чёрной водой в бассейне Конго выделяют в атмосферу углекислый газ, и значительная его часть — это углерод, сформировавшийся тысячи лет назад. Это открытие меняет представления о роли африканских торфяников в глобальном климатическом балансе.

Почти два десятилетия назад Верховный суд США вынес решение, которое стало поворотной точкой в американской климатической политике. В деле Massachusetts v. EPA 2007 года суд постановил: парниковые газы подпадают под определение «загрязняющих веществ» в рамках Закона о чистом воздухе, а значит, Агентство по охране окружающей среды (EPA) имеет право их регулировать. Это решение стало юридическим фундаментом для всей федеральной климатической политики последующих лет — от стандартов выбросов автомобилей до ограничений для электростанций и нефтегазового сектора. Сегодня этот фундамент оказался под угрозой. Администрация Дональда Трампа отменила так называемое «заключение об угрозе» (endangerment finding) 2009 года — научное определение EPA о том, что парниковые газы представляют опасность для здоровья и благополучия людей. Именно на нём строились почти все федеральные меры по ограничению климатического загрязнения. Теперь начинается многолетняя юридическая битва, которая может вновь привести вопрос к Верховному суду — но уже в совершенно ином политическом и судебном контексте.

Каждую зиму в течение короткого промежутка времени скалы национального парка Yosemite National Park превращаются в сцену для одного из самых завораживающих природных спектаклей. В течение нескольких минут на закате водопад Horsetail Fall, струящийся по гранитной стене El Capitan, вспыхивает ярко-оранжевым светом, будто по скале течёт расплавленная лава. Это явление известно как «огненный водопад» Йосемити — Firefall. Несмотря на то что феномен полностью естественный, он выглядит почти мистическим. Но за магией стоит точная комбинация географии, физики света и погодных условий.

В конце 1990-х у профессора Питера Казанского случилась почти детективная встреча с наукой, которая через четверть века неожиданно оказалась связана с одной из главных проблем цифровой эпохи — куда девать растущие горы данных и как перестать разогревать планету серверами. В 1999 году Казанский работал в Японии, в лаборатории оптоэлектроники Киотского университета. Там экспериментировали с ультракороткими лазерными импульсами — фемтосекундными, то есть длительностью в одну квадриллионную долю секунды. Учёные «писали» лазером внутри стекла, пытаясь понять, как материал реагирует на такие вспышки. И вдруг заметили странное: свет в обработанном стекле рассеивался не так, как должен. Обычное рассеяние Рэлея мы все видим каждый день — благодаря ему небо кажется голубым: белый свет, ударяясь о мельчайшие частицы, разлетается во все стороны. Но в стекле, которое «прострелили» лазером, свет вел себя словно по другим правилам: уходил необычными пучками, создавал непредсказуемые узоры и «искры» в глубине прозрачного материала. Казанский вспоминает, что это выглядело так, будто нарушаются законы физики. Объяснения не находилось — пока исследователи не поняли, что внутри стекла родилось нечто новое. Фемтосекундный лазер не просто оставляет точку. Он вызывает в микроскопическом объёме стекла «микровзрыв»: энергия настолько концентрирована, что в силикатной матрице образуются наноструктуры — крошечные полости и «завихрения», которые меняют путь света. Эти структуры примерно в тысячу раз тоньше человеческого волоса и глазом не различимы. Зато они влияют на поляризацию и интенсивность света, проходящего через стекло, — а значит, могут нести информацию. Тогда это было красивой физикой. Позже стало ясно, что это — возможный ответ на вопрос, который сегодня волнует уже не только инженеров, но и экологов: как хранить данные так, чтобы не тратить на это гигантские объёмы энергии.

Антарктиду долгое время воспринимали как символ нетронутой природы — далёкий, суровый континент, где ледяные пустыни и ветра защищают экосистемы от человеческого влияния. Однако новое исследование показало: даже здесь пластик уже проник в живые организмы. Учёные обнаружили микропластик внутри организма единственного насекомого, которое является коренным обитателем Антарктиды. Речь идёт о крошечной мошке Belgica antarctica — миниатюрном, размером с рисовое зерно насекомом, которое считается самым южным представителем своего класса на планете. Открытие стало тревожным сигналом: если пластик достиг даже этой изолированной экосистемы, то на Земле действительно не осталось «чистых» территорий.

Манго — не просто фрукт. В Индии его называют «королём плодов», и это не поэтическое преувеличение. Страна остаётся крупнейшим производителем манго в мире: ежегодно здесь собирают около 23 миллионов тонн, что составляет почти пятую часть всего объёма фруктовой продукции страны. Манговые сады кормят миллионы семей, формируют региональную экономику и поддерживают экспорт в десятки государств. Но в последние годы выращивание манго становится всё более сложным и непредсказуемым занятием. Изменение климата, рост затрат, новые требования экспортных рынков и биологические особенности самой культуры заставляют фермеров искать современные решения. Вопрос звучит всё острее: как модернизировать традиционное манговодство, не разрушив его основу?

В феврале 2026 года администрация Дональда Трампа объявила об отмене одного из ключевых решений в истории американской экологической политики — так называемого «endangerment finding» 2009 года. Это научно-правовое заключение Агентства по охране окружающей среды США (EPA) утверждало, что парниковые газы представляют угрозу для здоровья населения и благополучия общества. Именно на этом выводе более пятнадцати лет строилась федеральная система регулирования выбросов — от стандартов для автомобилей до требований к электростанциям и нефтегазовой отрасли. Белый дом назвал отмену «крупнейшей дерегуляцией в истории США», пообещав удешевление автомобилей и снижение издержек для промышленности. Экологические организации, напротив, заявили, что речь идёт о самом масштабном демонтаже климатической политики за последние десятилетия. Решение уже готовятся оспаривать в судах. Разворот оказался не просто техническим изменением нормы. Он затрагивает фундаментальный вопрос: признаёт ли федеральная власть, что выбросы углекислого газа и метана вредят здоровью людей?

Спустя более полувека после завершения эпохи «Аполлонов» человечество готовится снова отправить астронавтов к Луне. Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства США (NASA) нацелено на начало марта для запуска миссии Artemis II — первого пилотируемого полёта вокруг Луны с 1972 года. Если всё пройдёт по плану, уже в первые дни марта четыре астронавта отправятся в десятидневное путешествие к дальней стороне Луны и обратно. Это будет самый дальний полёт людей в космос за последние десятилетия и ключевой шаг к будущей высадке на лунную поверхность.

Когда Дональд Трамп в январе на форуме в Давосе назвал ветряные турбины «проектом для неудачников», а страны, которые их покупают, — «тупыми людьми», многие восприняли это как очередную провокационную реплику. Однако всего через пять дней после этой речи девять европейских государств подписали соглашение о создании гигантского офшорного ветроэнергетического хаба в Северном море — регионе, который десятилетиями считался сердцем европейской нефтегазовой промышленности. Это совпадение не было прямой реакцией на слова американского президента, но контраст оказался поразительным. Пока Белый дом демонстративно разворачивает энергетическую политику в сторону ископаемого топлива, Европа делает ставку на ветер и солнце как на основу собственной энергетической безопасности.

Пустыня в Китае больше не просто отражает солнечный свет — она его ловит. Внутренняя Монголия, где песчаные дюны ещё недавно казались символом беспощадной засухи и выдуваемой ветром земли, теперь превращается в один из крупнейших в мире «солнечных полигонов». На золотистом фоне степей и барханов серебристые и тёмные прямоугольники панелей выстроены так, будто кто-то разложил гигантские карты по поверхности планеты. Металл и кремний впитывают лучи, преобразуя их в электричество, а вместе с этим — в политический и экономический капитал. Местный житель Синь Гуйи прожил здесь всю жизнь. Он привычно мешает корм для небольшой отары овец, пряча животных от зимнего холода в простом бетонном укрытии. Но говорит о другом: о том, как с годами земля «сжималась», как пустыня продвигалась, и как людям оставалось лишь смотреть, не в силах остановить процесс. По его словам, раньше было настолько сухо, что пастбища исчезали на глазах. Ветер уносил верхний слой почвы, растительность редела, и земля теряла жизнь — от сочетания перегрузки выпасом и повышения температуры. Сегодня на части этой территории — в пустыне Кубуци — за одно десятилетие появилось более 46 тысяч гектаров солнечных баз. Для масштаба: это не точечный проект и не экспериментальная площадка, а инфраструктура, сопоставимая с целой аграрной областью. Некоторые массивы панелей выложены в форме скачущей лошади — не столько ради художественного жеста, сколько как демонстрация скорости перемен и технологического рывка. Учёные отмечают интересный побочный эффект: солнечные панели дают тень и работают как ветрозащита, помогая удерживать влагу и защищая травяной покров. Они не «останавливают пустыню» полностью, но оказывают умеренное влияние, которое люди вроде Синь Гуйи воспринимают как шанс. «Ветер и солнце в Монголии в избытке. Мы можем быть полезны нашей стране», — говорит он, и в этой простой фразе слышна логика сегодняшнего Пекина: превращать природные условия, когда-то считавшиеся проклятием, в конкурентное преимущество.

В центре Гааги нет неонового блеска Таймс-сквер, но город всё равно живёт в окружении наружной рекламы: цифровые панели на остановках, билборды вдоль дорог, яркие витрины. Ещё недавно на них можно было увидеть заманчивые предложения авиаперелётов в тёплые страны, рекламу круизов, внедорожников и бензиновых автомобилей. Сегодня такой рекламы здесь больше нет. Гаага стала первым городом в мире, который в 2024 году закрепил на уровне местного закона запрет на рекламу высокоуглеродной продукции — включая авиаперелёты, круизы и автомобили на бензине и дизеле. С апреля 2025 года запрет вступил в силу. За Гаагой последовали десятки муниципалитетов по всему миру. Амстердам в январе 2026 года стал первой столицей, где подобные ограничения закреплены официально. Флоренция, Стокгольм, бельгийский Сен-Жиль, Эдинбург, Шеффилд, Портсмут — список расширяется. Климатические активисты и некоторые международные организации называют ископаемое топливо «новым табаком». И всё больше городов считают, что реклама продуктов, способствующих климатическому кризису, противоречит их экологическим целям.

Банан — один из самых популярных фруктов в мире. Его дают детям на завтрак, берут с собой в школу, используют в спортивном питании. Он воспринимается как символ простоты и безопасности. Но новое исследование бразильских и испанских учёных показало тревожную деталь: в районах, пострадавших от крупнейшей горнодобывающей катастрофы Бразилии, бананы могут накапливать токсичные металлы. И особенно уязвимыми оказываются маленькие дети. Речь идёт о последствиях обрушения хвостохранилища Фундан (Fundão) в штате Минас-Жерайс в ноябре 2015 года. Тогда миллионы кубометров отходов железорудного производства хлынули в реку Доси (Rio Doce), превратив её в поток густой бурой массы. Загрязнённая вода прошла сотни километров, достигла Атлантического океана и изменила экосистемы на огромной территории. Прошло более десяти лет. Поверхностные следы катастрофы постепенно исчезли. Но, как показывает новое исследование, опубликованное в журнале Environmental Geochemistry and Health, токсичные элементы продолжают циркулировать в почве, воде и сельскохозяйственных культурах — а значит, потенциально попадают в пищевую цепочку.