В США разгорается масштабный спор вокруг практики, о которой широкая публика слышит мало, но последствия которой, по мнению ученых и врачей, способны ударить по здоровью нации на десятилетия вперед. Речь идёт о распылении антибиотиков и противогрибковых препаратов на пищевые культуры — методе, который агропредприятия применяют уже многие годы, но который сегодня всё настойчивее называют угрозой национальной безопасности в сфере здравоохранения. Именно эта обеспокоенность легла в основу петиции, поданной в Агентство по охране окружающей среды (EPA) двенадцатью организациями: медицинскими ассоциациями, группами по защите здоровья и объединениями работников сельского хозяйства. Они требуют прекратить использование антибиотиков в качестве пестицидов. И хотя EPA регулярно сталкивается с критикой, этот запрос выделяется особым весом: он ставит под сомнение право использования препаратов, которые одновременно являются важнейшими инструментами современной медицины.

История отношений человека и кошки всегда казалась древней, почти мифологической. На протяжении десятилетий ученые уверенно утверждали: первые кошки стали жить рядом с людьми около 10 тысяч лет назад, в восточном Средиземноморье, на заре сельского хозяйства. Именно там, по общепринятой версии, они якобы пришли к поселениям, привлечённые зерном и грызунами. Но недавнее масштабное исследование переворачивает эту историю с ног на голову — и заставляет совсем иначе взглянуть на то, как эти животные заняли место у нас дома. Команда генетиков и археологов, изучившая кости кошек из раскопок по всей Евразии и Северной Африке, пришла к выводу: привычная модель была построена на неверных предположениях. Реальное сближение человека и кошки произошло гораздо позже и вовсе не на территории Леванта. Судя по данным, путь от дикого охотника до домашнего любимца кошки начали всего несколько тысяч лет назад — и именно на севере Африки. Эта версия неожиданна и для специалистов. Как отмечает профессор Грегер Ларсон из Оксфорда, «мы привыкли думать, что кошки были с нами почти так же долго, как и собаки. Но факты говорят о другом: современная форма наших отношений с ними началась примерно 3,5–4 тысячи лет назад». Иначе говоря, кошки оказались новыми спутниками человека, значительно более «молодыми» в культурной истории, чем предполагалось раньше.

Новые данные показывают, что прибрежные зоны с апвеллингом закисляются значительно быстрее, чем считалось ранее. Это угрожает экосистемам, рыболовству и экономической устойчивости целых регионов.

В мае 1997 года украинская микологиня Нелли Жданова вошла в одно из самых опасных мест на планете — в обугленные, мёртвые коридоры разрушенного блока №4 Чернобыльской АЭС. Её путь пролегал через помещения, где радиационный фон оставался смертельно высоким даже спустя десятилетие после аварии. Учёные и ликвидаторы работали здесь только в защитных костюмах, а пребывание измерялось минутами. Но почти сразу после входа в здание Жданова заметила то, чего никак не ожидала увидеть. На стенах, сводах и даже внутри металлических коробов, где раньше пролегали кабели станции, густыми чёрными пятнами рос плесневый грибок. Казалось, он чувствовал себя здесь куда увереннее людей. Эти тёмные наросты не были следами разрушения — это была жизнь, раскинувшая нити своих гифов там, где, казалось бы, существование живых организмов невозможно.

Тефлон давно стал символом пластика, который невозможно уничтожить. Его используют в посуде, в промышленности, электронике, медицине — практически везде, где требуется материал, устойчивый к высоким температурам и агрессивным реагентам. Но его же уникальная стойкость делает его серьёзной экологической проблемой. Когда такие изделия приходят в негодность, от них невозможно избавиться безопасным способом: при сжигании тефлон выделяет токсичные соединения — те самые «вечные химикаты» PFAS, которые десятилетиями накапливаются в окружающей среде и в живых организмах. По оценкам учёных, ежегодно в мире производится сотни тысяч тонн изделий из политетрафторэтилена (PTFE). До недавнего времени их участь была однообразна: свалки, сжигание и последующее попадание опасных продуктов распада в почву, воду и воздух. В научной среде давно говорили, что переработка тефлона — задача практически невозможная. Разорвать устойчивые связи между атомами углерода и фтора считалось настолько энергоёмким и небезопасным процессом, что промышленной перспективы у таких исследований не было. Но теперь британские учёные утверждают, что нашли решение, способное радикально изменить эту картину.

Когда в конце лета пакистанские муссонные ливни превратили улицы в бурные каналы, потоки воды срывали с откосов мусор, неразложившийся пластик и промышленные отходы. На дне дренажных канав скопились целые пласты бутылок, пакетов и обломков изделий, некогда использованных и забытых. Подобные картины стали привычными в разных уголках планеты. Но за этими завалами стоит история куда глубже, чем просто плохо работающая система сбора мусора. Новое исследование, показывает, что процессы, вызванные изменением климата, могут радикально усиливать проблему пластикового загрязнения, делая его более подвижным, более долговечным и опасным. Пластик давно считается частью климатического кризиса: он почти полностью создаётся из ископаемого топлива, а выбросы сопровождают весь его жизненный цикл — от бурения скважин до процесса утилизации. Но, как указывает международная группа учёных, существует и обратная связь: само изменение климата ускоряет разрушение пластиковых материалов, способствует их распространению и повышает токсичность продуктов их распада. И именно эта взаимосвязь, по словам авторов, представляет собой ещё одну «двойную спираль» экологической угрозы.

Правительство работает над пересмотром устаревшего экологического законодательства. Новые правила обещают больше защиты природе, жёсткий контроль за проектами угля и газа и создание первого независимого экологического регулятора.

Туман, отдающий запахом гари, стелется над Дели тяжелой пеленой, превращая утренний свет в тусклую желтую дымку. В это время года жители индийской столицы уже почти привыкли жить вслепую — буквально и переносно. Но те, кому тяжелее всего переносить этот сезонный катаклизм, — дети. Их ещё неокрепшие лёгкие встречают каждую осень и зиму как испытание, способное оставить след на всю жизнь. В последние недели педиатрические клиники по всему Делийскому региону работают на пределе. На узких лестницах больниц, в коридорах частных центров и государственных учреждений круглосуточно дежурят родители с детьми, которые кашляют, хрипят и хватают воздух, будто его стало вдвое меньше. По сути, так и есть: уровень взвешенных частиц в воздухе превышает нормы Всемирной организации здравоохранения более чем в двадцать раз.

Новые расчёты климатологов предупреждают: к концу века более 5 500 опасных промышленных объектов на территории США могут оказаться под водой. Причиной становится повышение уровня моря, которое продолжает ускоряться по мере роста глобальных температур. Исследование учёных Калифорнийского университета, выявило масштабы риска и его социальное распределение — и они оказались куда тревожнее, чем предполагалось ранее.

Когда Саймон Маккинли медленно опускался в толщу воды у островов Дарвин и Вулф в Галапагосах, первое, что исчезло, — свет. Над головой ещё минуту назад блестела гладь океана, но теперь её заслоняла плотная стая серых серебристых силуэтов. Стайные акулы-молот, движущиеся в идеальной синхронности, закрывали небо. «Вы не могли повернуться ни в одну сторону, не увидев акулу», — вспоминает Маккинли, пространственный эколог фонда Чарльза Дарвина. Для него это не просто эффектный подводный спектакль — это показатель здоровья экосистемы. Там, где акул много, где они занимают свою естественную нишу хищников, морская жизнь работает как хорошо настроенный механизм. Дарвин и Вулф — лишь два из семи морских охраняемых районов восточной части Тихого океана от Мексики до Эквадора, которые Маккинли и его коллеги исследовали для новой научной работы, вышедшей в журнале PLOS One. Исследование финансировалось проектом National Geographic Pristine Seas. Его главное открытие: разница между парками огромна. Там, где рыболовство полностью запрещено и контроль высок, океан кипит жизнью. Там, где запрещения есть на бумаге, а рыболовство продолжается, — почти пустые воды.

На юге канадской провинции Нью-Брансуик, где суровые приливы заливают побережье дважды в сутки, скрыта одна из самых необычных прогулок Северной Америки. Байофанди — это место, где океан сам решает, когда подарить путь, а когда поглотить его обратно. Тот, кто хочет попасть на остров Министрис, должен подчиниться ритму приливов и отливов: пройти по полосе морского дна, которая существует всего несколько часов. Туристы часто рассказывают, что ещё за километр до побережья чувствуют запах соли. Когда море отступает, обнажённая дорога из песка и гравия тянется почти на километр — будто приглашая пройти туда, где несколько часов назад бушевали волны. Прилив же возвращается со скоростью, которая удивляет даже местных: в считаные минуты путь исчезает под шестиметровым столбом ледяной воды.

К концу 2020-х годов Британия оказалась в странной позиции: страна, которая много говорит о переходе к цикличной экономике и переработке, по-прежнему ежегодно отправляет сотни тысяч тонн пластиковых отходов за границу. Мусор покидает порты страны, оседает в Турции, Малайзии, Индонезии и ещё десятках государств, где зачастую нет ни мощностей, ни инфраструктуры, чтобы утилизировать его безопасно. Новый отчёт консалтинговой компании Hybrid Economics разворачивает эту историю под другим углом. В документе утверждается: если Великобритания перестанет вывозить необработанный пластик и наладит переработку внутри страны, то к 2030 году сможет создать 5 400 рабочих мест, построить до 15 перерабатывающих заводов, привлечь более £800 млн частных инвестиций и ежегодно получать около £900 млн экономической отдачи. То, что долго считалось сложной экологической задачей, внезапно выглядит как серьёзная экономическая возможность.

Если сегодня вы проедете мимо обычного пшеничного поля, то вряд ли увидите что-то необычное. Но под землёй, вокруг корней, может происходить процесс, который обещает перевернуть привычную модель сельского хозяйства. Группа учёных из Калифорнийского университета в Дейвисе создала пшеницу, способную буквально помогать почвенным бактериям производить для неё природное азотное удобрение. Вместо тон удобрений с завода — невидимая глазу химия в зоне корней, где растение и микробы начинают работать в паре.

Каждый год северные горные города замирают в ожидании зимы: открываются канатки, оживают замёрзшие поселки, к склонам устремляются первые любители снега. Но реальность уже давно другая — зима больше не гарантирована. Сезоны становятся короче, погода всё капризнее, а снежная линия неумолимо ползёт вверх. На этом фоне всё больше курортов понимают: выжить поможет только переход к более экологичным решениям. И речь уже не только о том, как они используют энергию, но и о том, как мы, туристы, добираемся до гор, что покупаем, что арендуем и какие привычки привозим с собой. Сегодня доля выбросов от перелётов и трансферов может составлять до 75% углеродного следа всей поездки. Добавьте к этому горы снаряжения, которые мы покупаем — и ещё 10–16% выбросов оказываются «спрятаны» в наших лыжах, ботинках, куртках и шлемах. Поэтому устойчивый отдых — это не абстрактная идея, а набор конкретных действий. Ехать поездом. Арендовать оборудование вместо покупки. Выбирать курорты, которые сами пытаются стать «чище». И такие места действительно есть.

Саммит ООН по климату, прошедший в бразильском Белеме, уже вошел в историю как один из самых болезненных и раскалывающих мировое сообщество. Впервые за долгие годы итоговый документ обошёл стороной тему ископаемого топлива — того самого фактора, который больше всего разогревает нашу атмосферу. Для одних стран это стало тревожным сигналом, для других — долгожданным подтверждением того, что глобальный консенсус ослаб. И хотя переговоры формально завершились «успешно», внутри конференции кипели такие страсти, которые даже ветераны этих процессов назвали «самыми тяжелыми за 30 лет». Ниже — пять главных выводов, которые определяют судьбу международной климатической политики после COP30.

В ближайшие годы в восточной Англии могут начаться строительные работы, которые ещё недавно казались бы фантастикой: на пустующих аграрных землях планируют возвести новый город, полностью построенный из дерева, окружённый тысячами гектаров леса и рассчитанный на миллион жителей. Цена четырёхкомнатного дома — около £350 000, что по британским меркам выглядит почти как вызов рынку. Идея — не из легкомысленных утопий. Над ней работает внушительная коалиция активистов и экспертов из разных политических лагерей, от экологических движений до правоконсервативных аналитических центров. Строительство предложено начать ещё до конца текущего парламентского цикла, а значит — в обозримом будущем. Если проект стартует, это станет первым масштабным созданием нового города в Англии после Милтон-Кинса в 1960-х.

Когда мировые лидеры собираются в Белеме, на берегах Амазонки, чтобы обсудить будущее планеты, отсутствие делегации США неизбежно бросается в глаза. Эта пауза, этот пустующий стул — символическая деталь, если вспомнить, что США ответственны за около 20% всех исторических выбросов парниковых газов. Но тоска по дипломатии — лишь малая часть того, что стоит на кону. Новые данные показывают: решения администрации Дональда Трампа нанесли глобальным климатическим усилиям удар, последствия которого будут ощущать поколения — и не в абстрактной форме. Совместный анализ, основанный на моделировании независимых исследовательских групп, демонстрирует: антиклиматическая политика США может стать причиной до 1,3 миллиона дополнительных температурных смертей в течение десятилетий. Это жизни людей, которые никогда не узнают имя политика, чьи решения привели к росту выбросов — но именно они понесут основную тяжесть этих решений.

Летом 2022 года посреди бескрайнего ледяного плато Гренландии возник временный городок — шумный, ветреный, полностью самодостаточный. Красные палатки, расставленные рядами, выделялись на белом фоне, будто сигнальные флажки на снегу. На обледеневшую взлётку время от времени садился тяжёлый LC-130 Hercules: он привозил топливо, ящики с инструментами, продукты. Всё это нужно было не ради комфортной жизни — настоящий центр работы находился под ногами, в тёмной ледяной толще, куда вели тоннели, вырезанные бензопилами. На глубине около десяти метров, среди холодных коридоров, где воздух будто застывает, круглосуточно трудились исследователи. Внизу грохотал бур — огромная установка, способная проходить через толщу глетчера, поднимая на поверхность цилиндрические керны льда. Иногда эти ледяные столбы, по толщине напоминающие гимнастические снаряды, держали в себе историю, которой не касался солнечный свет сотни тысяч лет. «Они прозрачные, будто стекло», — так описывает керны датский гляциолог Йорген Петер Стеффенсен из Института Нильса Бора. Вместе с коллегой Дорте Даль-Йенсен он курировал работу этого необычного лагеря. Учёные давно понимали, что ледяные щиты Гренландии и Антарктиды — не только массивы замёрзшей воды. Это архив планеты, где каждая снежинка, припорошившая поверхность десятки тысяч лет назад, запечатлела кусочек прошлого. Но последние десятилетия сделали исследование этих архивов гонкой со временем. Тающий лёд рискует навсегда стереть уникальные записи, которые могут рассказать о климате прошлого и подсказать, что ждёт мир в будущем.

Когда у западного побережья США утром туман расходится и над водой появляется силуэт старых нефтяных платформ, легко забыть, что когда-то подобные конструкции стояли вдоль всей калифорнийской береговой линии. Сейчас — почти шестьдесят лет спустя — возвращение добычи нефти здесь воспринимается как удар по всему, что регион считает частью своей идентичности. Тем неожиданнее прозвучало решение администрации Дональда Трампа вновь открыть федеральные воды у Калифорнии и Флориды для новых нефтяных аукционов, несмотря на десятилетия сопротивления, экологических запретов и политических договорённостей, которые складывались годами.

Ещё несколько лет назад на карте науки существовало белое пятно — участок реки Сантьяго на востоке Эквадора, окружённый непролазными джунглями, без дорог, без научных станций, без точных данных о жизни под мутной водой. Местные шира — представители народа, который веками живёт в глубине Амазонии, — знали эти воды лучше любого специалиста, но для остального мира река оставалась фактически неизученной. Сегодня ситуация начала меняться: жители небольшого поселения Капутна — всего 145 человек — стали соавторами научной работы, которая впервые описывает удивительное разнообразие рыб здешних вод. Их путь к этому научному открытию начинался, как и наш, с деревянной лодки на стремительном течении. Чтобы добраться до Капутны, приходится два дня добираться автобусами и грузовиками до города Тивинца, а оттуда — только по воде. Сантьяго остаётся единственной артерией, связывающей эту общину с остальным миром. У народов Амазонии есть легенда: раньше, когда лодки ещё не имели моторных двигателей, нижние участки реки были опасны — якобы некий водоворот «пожирал» каноэ чужаков. Из-за этой истории место и получило название Капутна — «место стремительной воды». И прибывая сюда, начинаешь понимать, почему такие рассказы могли появиться.